.RU

Еще в течение нескольких дней мы карабкались по скалам и ловили рыбу - Преступления


Еще в течение нескольких дней мы карабкались по скалам и ловили рыбу.

Тем временем на Востоке сгущались гораздо более грозные тучи. Оттуда собирались возвестить всему миру, что я работаю над низвержением Советов рука об руку с национал-социалиста­ми. Налет на мои архивы и бешеная травля против меня фа­шистской печати явились для Москвы совершенно не кстати. Но нельзя же было останавливаться из-за таких пустяков! На­оборот, возможно, что под влиянием норвежских событий там решили даже ускорить инсценировку процесса. Незачем гово­рить, что советское посольство в Осло не теряло времени да­ром.

13 августа на /наш островок прилетел из Осло на аэроплане
начальник уголовной полиции Свэн, чтобы допросить меня в
качестве свидетеля по делу о налете фашистов. Столь спешный
допрос был проведен по прямому распоряжению министра
юстиции: уж это одно не предвещало ничего хорошего. Свэн
показал захваченное у меня фашистами и уже опубликованное
норвежской прессой письмо (совершенно невинное по содержа­
нию) к одному из друзей в Париже и попросил дать разъясне­
ние по поводу моей деятельности в Норвегии. Полицейский чи­
новник мотивировал свои вопросы тем, что фашисты в оправ­
дание ночного набега ссылаются на преступный характер моей
деятельности. Один из фашистских адвокатов потребовал даже
от государственного прокурора привлечь меня к ответственно­
сти за деяния, могущие «вовлечь Норвегию в войну с другими
государствами».

Поведение самого Свэна было вполне корректно: он явно чувствовал неуместный характер вопросов, продиктованных ему сверху. В результате моих подробных показаний он заявил представителям печати, что не находит в моих действиях ниче­го противного законам или враждебного интересам Норвегии. Можно было снова подумать, что «инцидент исчерпан». На са­мом деле он только развертывался. Министр юстиции, недав­ний член Коммунистического Интернационала, нимало не со­чувствовал либеральной слабости начальника уголовного ро­зыска. Еще менее оказался склонен к снисходительности премь­ер Нигордсволъд38. Он горел стремлением доказать твердую руку, — конечно, не против фашистов, учинивших налет на мою квартиру. Фашисты оставались на свободе под защитой демо­кратической конституции.

14 августа ТАСС пустило по всему миру сообщение о рас­
крытии террористического заговора троцкистов и зиновьевцев.
Первым из нас услышал по норвежскому радио это сообщение
наш квартирохозяин Конрад Кнудсен. Но на островке не было
электричества, антенны были очень примитивны и как назло
аппарат работал в этот вечер из рук вон плохо. «Троцкистко­
зиновьевские группы»... «контрреволюционная деятельность»...
вот все, что Кнудсен мог уловить.

  1. Что это значит? — спросил он меня.

  2. Какая-нибудь крупная гадость со стороны Москвы!—от­
    ветил я.

  3. Но какая именно?

    На рассвете прибыл из соседнего города Кристиансанда дружественный норвежский журналист с записью сообщения ТАСС.

    Готовый ко многому, даже ко всему, я все же не верил гла­зам: сообщение показалось мне невероятным по сочетанию под­лости, наглости и глупости.

  4. Хорошо, терроризм — это еще можно понять... но геста­
    по...— повторял я в изумлении, — так и сказано: гестапо?

  5. Да, так и сказано.

    — Значит, после недавнего нападения фашистов сталинцы
    обвиняют меня в союзе с фашистами?

  6. Да, выходит так...

  7. Нет, всему есть пределы: подобное сообщение мог соста­
    вить только безграмотный или пьяный агент-провокатор!..

    Я немедленно продиктовал свое первое заявление по пово­ду предстоящего процесса. Надо было готовиться к борьбе, ибо близился грандиозный удар: ради второстепенных целей Кремль не стал бы компрометировать себя столь отвратительным под­логом.

    Процесс застал врасплох не только мировое общественное мнение, но и Коминтерн. Норвежская коммунистическая партия, несмотря на всю враждебность ко мне, назначила открытое со­брание протеста против налета фашистов на 14 августа... за несколько часов до того, как ТАСС причислил меня самого к фашистам. После этого французский орган Сталина «Юмани­те» опубликовал телеграмму из Осло о том, что фашисты на­несли мне ночью дружественный «визит» и что норвежское пра­вительство усмотрело в этом ночном свидании вмешательство с моей стороны во внутреннюю политику страны. Эти господа отвыкли стесняться и, во всяком случае, готовы на все, чтобы оправдать свое жалование.

    Уже в своем первом заявлении печати я требовал гласного расследования московских обвинений. Дополнительно к своим показаниям я отправил Свэну письмо, предназначенное для пе­чати. «Давая мне визу, — писал я, — правительство этой стра­ны знало, что я революционер и один из инициаторов создания нового Интернационала. Строго воздерживаясь от вмешатель­ства во внутреннюю жизнь Норвегии, я не думал и не думаю, что норвежское правительство призвано контролировать мою литературную деятельность в других странах, тем более что мои книги и статьи не были предметом судебного преследова­ния. Моя переписка проникнута теми же идеями, что мои ли­тературные работы. Они могут не нравиться фашистам или

    сталинцам, но тут я не могу ничего поделать. За последние дни имел, однако, место новый факт, отбрасывающий далеко назад все, что писала обо мне реакционная печать. Московское радио обвиняет меня в неслыханных преступлениях. Если бы хоть часть этих обвинений была верна, я действительно не заслужи­вал бы гостеприимства норвежского, как и всякого другого на­рода. Но по поводу московских обвинений я готов немедленно дать отчет перед любой беспристрастной следственной комис­сией, перед любым московским судом. Я берусь доказать, что преступниками являются сами обвинители.»

    Это письмо было опубликовано в большинстве норвежских газет. Надо отметить, что печать правительственной партии за­няла с самого начала по отношению к московскому процессу позицию открытого недоверия. Мартин Транмель и его колле­ги недаром принадлежали в недалеком прошлом к Коминтерну: они знали, что такое ГПУ и каковы его методы! К тому же на­строение рабочих масс, всколыхнутых фашистским нападени­ем, было целиком за меня. Правая печать совершенно потеряла голову: до вчерашнего дня она утверждала, что я действую в тайном союзе со Сталиным по подготовке восстаний в Испа­нии, Франции, Бельгии и, конечно, в Норвегии. Она не отказа­лась от этих обвинений и сегодня. В то же время она станови­лась на защиту московской бюрократии от моих террористиче­ских покушений.

    К началу московского процесса мы успели вернуться с на­шего острова в Вексал. По норвежским газетам я со словарем разбирал судебные отчеты ТАСС. Чувство было такое, точно попал в дом буйно помешанных. Нашу квартиру и наш теле­фон осаждали журналисты. Норвежское телеграфное бюро пока что добросовестно передавало мои опровержения, кото­рые расходились по всему миру. Как раз в этот момент при­были на помощь мне молодые друзья, уже и в прошлом выпол­нявшие обязанности моих секретарей: Эрвин Вольф39 из Чехо­словакии и Жан Ван Ейженорт40 из Франции. Они оказались совершенно незаменимы в те тревожные и горячие дни, когда мы жили ожиданием двух развязок, из которых одна подготов­лялась в Москве, а другая — в Осло.

    Без убийства обвиняемых никто не принял бы обвинения всерьез Я с уверенностью ждал расстрелов как неминуемого финала. И тем не менее, когда я по парижскому радио услы­шал (голос спикера дрогнул, когда он сообщил эту весть), что Сталин расстрелял всех подсудимых, в том числе четырех ста­рых членов большевистского ЦК, я с трудом поверил сообще­нию. Не жестокость расправы сама по себе потрясала: эпоха революций и войн — жестокая эпоха, и она есть наше отечест­во во времени. Потрясала холодная злонамеренность подлога, нравственный гангстеризм правящей клики, попытка обмануть

    общественное мнение всего человечества в лице нынешнего и грядущего поколений.

    Мировая печать всех направлений встретила московский процесс с явным недоверием. Даже «профессиональные» друзья растерянно молчали. Из Москвы не без труда раскачивали раз­ветвленную сеть подчиненных и полуподчиненных «дружест­венных» организаций. Международная машина клеветы мед­ленно приходила в движение: в смазочных материалах недо­статка не было. Главным передаточным механизмом служил, разумеется, аппарат Коминтерна. Норвежская коммунистиче­ская газета, которая еще накануне оказалась вынужденной взять меня под защиту от фашистов, сразу переменила тон. Те­перь она требовала от правительства, чтоб меня выслали из страны и прежде всего, чтоб мне зажали рот. Функции нынеш­ней печати Коминтерна известны: когда она свободна от второ­степенных поручений советской дипломатии, она выполняет наи­более грязные задания ГПУ. Телеграф между Москвой и Осло работал без остановки. Ближайшая задача состояла в том, что­бы помешать мне разоблачить подлог. Усилия не пропали да­ром. В норвежских правительственных сферах произошел пе­релом, которого широкие круги партии сперва не заметили, а затем не поняли. О наиболее интимных пружинах этого пере­лома мы узнаем не скоро...

    26 августа, после того как наш двор был занят восьмью по­лицейскими в штатском, на квартиру к нам явились начальник норвежской полиции Асквиг и чиновник Центральной паспорт­ной конторы, в руках которой сосредоточено наблюдение за иностранцами. Высокие посетители предложили подписать мне заявление о моем согласии на новые условия пребывания в Норвегии: отныне я обязуюсь не писать на актуальные полити­ческие темы, не давать интервью и выражаю сверх того свое согласие на то, чтобы вся моя корреспонденция, входящая и ис­ходящая, просматривалась полицией. Ни словом не упоминая о московском процессе, документ, в качестве доказательства моей преступной деятельности, приводил лишь статью о моих французских делах, напечатанную в американском еженедель­нике «Nation» è ìîå ñîáñòâåííîå îòêðûòîå ïèñüìî íà÷àëüíèêó уголовного розыска Свэну.

    Было совершенно очевидно, что норвежское правительство пользуется первым попавшимся предлогом, чтобы прикрыть действительные причины своего поворота. Только позже я по­нял, зачем правительству понадобилась моя подпись: норвеж­ская конституция не предусматривает никаких ограничений для лиц, неопороченных по суду. Находчивому министру юстиции не оставалось ничего другого, как исправить пробел в основ­ных законах при помощи моего «добровольного» ходатайства о наложении на меня ручных и ножных кандалов. Я наотрез от-

    казался. Министр немедленно поручил передать мне, что от­ныне журналисты и вообще посторонние лица не будут допу­скаться ко мне; новое местожительство будет мне и моей жене вскоре указано правительством. Я попытался разъяснить мини­стру письменно некоторые простые истины: чиновник, заведую­щий паспортами, вовсе не компетентен контролировать мою ли­тературную деятельность; к тому же ограничивать свободу мо­их сношений с печатью в момент, когда я являюсь мишенью злонамеренных обвинений, значит, становиться на сторону об­винителей. Все это было правильно, но у советского посольства нашлись более сильные аргументы.

    На другое утро полицейские отвезли меня в Осло для до­проса в качестве «свидетеля» по делу о налете фашистов. Сле­дователь проявил, однако, очень мало интереса к налету. Зато в течение двух часов он допрашивал меня о моей политической деятельности, о моих посетителях. Длительные прения завяза­лись вокруг вопроса о том, критикую ли я в своих статьях пра­вительства других государств. Я этого, разумеется, не отри­цал. Судья находил, что такая критика противоречит данному мною обязательству избегать действий, враждебных другим го­сударствам. Я отвечал, что правительство и государство отожде­ствляются только в тоталитарных странах. Демократический режим не рассматривает критику правительства как нападение на государство. Что сталось бы в противном случае с парла­ментаризмом? Единственный разумный смысл подписанного мною условия был тот, что я обязался не превращать Норве­гию в операционную базу для какой-либо нелегальной, заговор­щической деятельности. Но мне и в голову не могло прийти, что, находясь в Норвегии, я не могу публиковать в других стра­нах статей, не противоречащих законам этих стран. У судьи были, однако, на этот счет другие взгляды или, по крайней ме­ре, другие директивы, не вполне, правда, членораздельные, но зато, как оказалось, достаточные для моего интернирования.

    Из судебного помещения меня перевели к министру юсти­ции, который принял меня в окружении высоких чинов своего министерства. Мне опять предложено было подписать, лишь с незначительными изменениями, то самое ходатайство о глас­ном полицейском надзоре, которое я отверг накануне.

  8. Если вы хотите арестовать меня, зачем вам мое разре­
    шение?

  9. Но между арестом и полной свободой есть промежуточ­
    ное положение, — многозначительно ответил министр.

  10. Промежуточное положение есть экивок или ловушка: я
    предпочитаю арест!

    Министр пошел мне навстречу и тут же отдал надлежащее распоряжение. Полицейские грубо оттолкнули Эрвина Вольфа, который был со мной вместе на допросе и собирался сопровож-

    дать меня домой. Четверо констеблей уже по форме доставили меня в Вексал. Во дворе я увидел, как другие полицейские, держа за плечи Ейженорта, толкают его к воротам. В тревоге выбежала из дому жена. Меня держали в запертом автомоби­ле, чтобы подготовить в квартире нашу изоляцию от семьи Кнудсен. Полицейские заняли столовую и выключили теле­фон. Отныне мы содержались на положении арестованных. Хо­зяйка дома приносила нам пищу под надзором двух полицей­ских. Двери в нашу комнату всегда оставались полуоткрыты­ми.

    2 сентября нас перевезли в новое помещение, Sundby, â äå­ревне Storsand â 36-òè êèëîìåòðàõ îò Îñëî, íà áåðåãó ôèîðäà, где мы оставались три месяца и двадцать дней под надзором тринадцати полицейских.

    Наша корреспонденция шла через Центральную паспортную контору, которая не видела оснований спешить. Никто не до­пускался к нам на свидание. Чтоб оправдать этот режим, не имеющий никакой опоры в норвежской конституции, прави­тельству пришлось провести особый исключительный закон. Что касается моей жены, то она была арестована даже без попыт­ки объяснения.

    Норвежские фашисты могли, кажется, праздновать победу. На самом деле победа была одержана не ими. Тайна нашего интернирования по существу проста. Московское правительство пригрозило бойкотом норвежского торгового флота и сразу да­ло почувствовать силу этой угрозы на деле. Судовладельцы бро­сились к правительству: сделайте что угодно, но верните нам немедленно советские заказы!

    Норвежский торговый флот, четвертый по величине в мире, занимает решающее место в жизни страны, и судовладельцы определяют ее политику независимо от правительственных смен. Сталин воспользовался монополией внешней торговли, чтобы помешать мне разоблачить подлог. Крупный норвежский капи­тал пришел ему на помощь. В свое оправдание социалистиче­ские министры сказали: «Не можем же мы жертвовать жиз­ненными интересами населения ради Троцкого!» Такова под­линная причина нашего ареста.

    17 августа, т. е. уже после того как фашисты опрокинули ушат своих разоблачений, а Москва — ушат своих обвинений, Мартин Транмель писал в «Арбайтербладет»: «Во время сво­его пребывания в нашей стране Троцкий точно выполнял усло­вия, которые были ему поставлены при въезде в Норвегию»

    (Между тем по обязанностям редактора Транмель лучше, чем кто бы то ни было, знал о моей литературной деятельности, в том числе и о тех статьях, которые через несколько дней послу­жили основой для доклада паспортной конторы. Но как только доклад был одобрен правительством (которое само же заказа-

    ло этот доклад... по предварительному заказу Москвы), Тран-мель сразу понял, что во всем виновен Троцкий. В самом де­ле, почему он не отказался от своих взглядов или, по крайней мере, от их открытого выражения? Тогда он мог бы спокойно наслаждаться благами норвежской демократии.

    Здесь уместна, может быть, маленькая историческая справ­ка. 16 декабря 1928 года, в Алма-Ате, в Центральной Азии, спе­циальный уполномоченный ГПУ, прибывший из Москвы, предъ­явил мне требование отказаться от политической деятельности, угрожая в противном случае репрессиями. «Предъявленное мне требование отказаться от политической деятельности, — писал я в ответ ЦК партии, — означает требование отречения от борь­бы за интересы международного пролетариата, которую я веду без перерыва тридцать два года, то есть в течение всей своей сознательной жизни... Величайшая историческая сила оппози­ции, при ее внешней слабости в настоящий момент, состоит в том, что она держит руку на пульсе мирового исторического процесса, ясно видит динамику классовых сил, предвидит завт­рашний день и сознательно подготовляет его. Отказаться от политической деятельности значило бы отказаться от подготов­ки завтрашнего дня... В «Заявлении», поданном VI êîíãðåññó Коминтерна, мы, оппозиционеры, как бы предвидя предъявлен­ный мне сегодня ультиматум, писали дословно: «Требовать от революционера отказа от политической деятельности могло бы только вконец развращенное чиновничество. Давать такого ро­да обязательства могли бы только презренные ренегаты». Я не могу ничего изменить в этих словах»41.

    В ответ на это заявление Политбюро постановило выслать меня в Турцию. Так, за несогласие отказаться от политической деятельности я заплатил изгнанием. Теперь норвежское прави­тельство требовало от меня, чтобы за право находиться в из­гнании я заплатил... отказом от политической деятельности. Нет, господа демократы, на это я не мог согласиться!

    В только что цитированном письме Центральному комитету я высказал уверенность, что ГПУ собирается посадить меня в тюрьму. Я ошибся: Политбюро ограничилось изгнанием. Но чего не осмелился сделать Сталин в 1928 году, то сделали нор­вежские «социалисты» в 1936 году. За отказ прекратить ле­гальную политическую деятельность, составляющую смысл мо­ей жизни, они посадили меня в тюрьму. Правительственный официоз оправдывался тем, что времена, когда эмигранты-клас­сики Маркс, Энгельс, Ленин писали, что хотели, в том числе и против правительств тех стран, которые дали им убежище, дав­но отошли в прошлое. «Мы живем сейчас при совсем других отношениях, и Норвегия должна с ними считаться».

    Неоспоримо, что эпоха монополистического капитала беспо­щадно помяла демократию и ее гарантии. Но меланхолическая

    фраза Мартина Транмеля не дает ответа на вопрос, каким об­разом социал-демократы рассчитывают использовать эту по­трепанную демократию для социалистического преобразования общества? К этому надо еще прибавить, что ни в какой дру­гой демократической стране невозможно было бы такое изде­вательство над элементарными нормами права, как в «социа­листической» Норвегии.

    28 августа нас интернировали, а 31 августа издано было так называемое «королевское постановление», дающее прави­тельству право подвергать заключению «нежелательных» ино­странцев. Если даже считать такое постановление законным (а юристы это оспаривают), то, во всяком случае, в течение трех дней в Норвегии царил режим маленького государственного пе­реворота. Но это были только цветочки — ягодки предстояли впереди.

    * * *

    Первые дни заключения воспринимались почти как дни бла­женного отдыха после небывалого напряжения «московской» недели. Хорошо было остаться одним, без новостей, без теле­грамм, без писем, без телефонных звонков, без посторонних лиц. Но как только прибыли первые газеты, интернирование прев­ратилось в пытку. Поразительно, какое место занимает ложь в нашей общественной жизни! Даже самые простые факты пере­даются чаще всего в искаженном виде. Но я имею здесь в ви­ду не обычные, будничные искажения, вытекающие из проти­воречий социальной жизни, мелких антагонизмов и несовер­шенства психики. Гораздо страшнее та ложь, на службе кото­рой становятся грандиозные государственные аппараты, подчи­няющие себе всех и все. Такую работу мы наблюдали уже во время последней войны. Но тогда еще не было тоталитарных ре­жимов. В самой лжи еще оставался элемент застенчивости и дилетантизма. Не то теперь, в эпоху сплошной, абсолютной, тоталитарной лжи, которая пользуется монолитной прессой и монолитным радио для массового отравления общественной со­вести.

    В первые недели заключения мы сидели, правда, без радио. Надзор над нами находился в руках начальника Главной пас­портной конторы Констада, которого либеральная пресса назы­вала из вежливости как полуфашиста. К капризному произво­лу он присоединял вызывающую грубость.

    Озабоченный единством полицейского стиля, Констад ре­шил, что радио несовместимо с режимом интернирования. В правительстве победило, однако, на этот раз либеральное тече­ние, и мы получили радиоаппарат. Бетховен мирил со многим. Но Бетховен попадался редко. Чаще всего мы наталкивались

    на Геббельса42, Гитлера или на ораторов московской радио­станции. Маленькая квартира с невысокими потолками сразу наполнялась густыми клубами лжи. Московские ораторы на разных языках лгали в разное время дня и ночи об одном и том же: они объясняли, как и почему я организовал убийство Кирова43, о существовании которого я при жизни его думал не многим больше, чем о существовании какого-либо из китайских генералов.

    Бездарный и невежественный оратор повторял бессмыслен­ный набор фраз, соединенных вместе лишь липкой ложью. «При помощи союза с гестапо Троцкий хочет добиться разгрома де­мократии во Франции, победы генерала Франко44 в Испании, крушения социализма в СССР и прежде всего гибели нашего любимого, великого, гениального...» Голос оратора звучит туск­ло и вместе с тем нагло. Совершенно очевидно, что этому стан­дартному клеветнику нет никакого дела ни до Испании, ни до Франции, ни до социализма. Он думает о бутерброде. Невоз­можно было больше двух-трех минут подвергать себя этой пыт­ке. Несколько раз на день в голову приходил один и тот же непочтительный вопрос: неужели человечество так глупо? По­чти столь же часто мы обменивались с женой фразой: «Все-та­ки нельзя было думать, что они так подлы».

    Сталин совсем не гоняется за правдоподобностью. В этой области он вполне усвоил психотехнику фашизма: задушить критику массивностью и монопольностью лжи. Возражать? Оп­ровергать? В возражениях недостатка не было. В находивших­ся при мне бумагах, в моей памяти, в памяти жены были не­оценимые данные для разоблачения московского подлога. И днем и ночью в голову приходили факты — сотни фактов, ты­сячи фактов, — каждый из которых ниспровергал какое-либо из обвинений или «добровольных признаний».

    Еще в Вексале, до интернирования, я в течение трех дней диктовал по-русски брошюру о московском процессе. Теперь я оставался без технической помощи, писать приходилось от ру­ки. Но не в этом было главное затруднение. Пока я в тетради набрасывал свои возражения, тщательно проверяя цитаты, фак­ты, даты и сотни раз повторяя про себя: не постыдно ли возра­жать на такие невообразимые гнусности — ротационные маши­ны всего мира извергали новые потоки апокалиптической лжи, а московские спикеры отравляли эфир.

    Какова будет судьба моей рукописи? Пропустят ее или нет? Тягостнее всего была полная неопределенность положения. Ми­нистр-президент вместе с министром юстиции склонялись, ви­димо, к законченному тюремному режиму. Другие министры боялись отпора снизу. Ни на один вопрос о своих правах я не получал ответа. Если б, по крайней мере, твердо знать, что мне запрещена какая бы то ни было литературная работа, в том

    числе и самозащита, я сложил бы временно оружие и читал бы Гегеля45 (он лежал у меня на полке). Но нет, правительства прямо ничего не запрещало. Оно только конфисковывало ру­кописи, которые я направлял адвокату, сыну, друзьям. После нескольких дней напряженной работы над очередным докумен­том ждешь, бывало, с нетерпением ответа от адресата. Прохо­дят неделя, нередко две. Старший констебль приносит в пол­день бумагу за подписью Констада, извещающую, что такие-то и такие-то письма и документы признаны неподлежащими от­правлению. Никаких объяснений, только подпись. Но зато ка­кая подпись! Я должен воспроизвести ее здесь во всем ее не­поддельном величии.

    Не нужно было быть графологом, чтобы догадаться, кому правительство вверило нашу судьбу!

    В руках Констада был сосредоточен, впрочем, лишь конт­роль над нашими душами (радио, переписка, газеты). Непо­средственная власть над телами вручена была двум старшим полицейским чиновникам: Асквигу и Ионасу Ли. Норвежский писатель Хельге Крог, которому можно вполне довериться, на­зывает всех трех фашистами. Правда, Асквиг и Ли держали себя приличнее Констада. Но политическая картина от этого не меняется. Фашисты нападают на мою квартиру. Сталин об­виняет меня в союзе с фашистами. Чтоб помешать мне разоб­лачить подлог, он добивается от своих демократических союз­ников моего интернирования. Суть интернирования состоит в том, что меня и мою жену отдают в руки трех фашистских чи­новников. Лучшей расстановки фигур не выдумает никакая шахматная фантазия!

    Я не мог все же пассивно претерпевать отвратительные об­винения. Что оставалось мне? Попытаться привлечь к судебной ответственности местных сталинцев и фашистов за клевету в печати, чтоб доказать на процессе ложность московских обви­нений. Но в ответ на эту попытку бдительное правительство из­дало 29 октября новый исключительный закон, согласно кото­рому министр юстиции получил право запретить «интерниро­ванному иностранцу» ведение каких бы то ни было процессов. Министр немедленно же воспользовался этим правом. Так пер­вое беззаконие послужило фундаментом для второго. Почему правительство пошло на такую скандальную меру? Все по той же причине. Ословская «коммунистическая» газетка, еще на­кануне пресмыкавшаяся перед социалистическим правительст­вом во прахе, извергала теперь по его адресу неслыханно наг­лые угрозы. Покушение Троцкого на «престиж советского су­да» неминуемо нанесет хозяйству Норвегии неисчислимые убыт­ки! Престиж московского суда? Но он мог пострадать только в одном случае: если б мне удалось перед норвежским судом доказать ложность московских обвинений. Именно этого-то в

    Кремле смертельно боялись. Я сделал попытку привлечь кле­ветников в других странах (Чехословакия и Швейцария). Ре­акция не заставила себя ждать: 11 ноября министр юстиции известил меня грубым по форме письмом (норвежские социа­листические министры считают, видимо, грубость атрибутом твердой власти), что мне запрещено ведение где бы то ни бы­ло каких бы то ни было процессов. Если я хочу добиваться сво­их прав в другом государстве, я должен «покинуть почву Нор­вегии». Эти слова представляли собой едва замаскированную угрозу высылки, то есть фактической выдачи в руки ГПУ. Так я истолковал этот документ в письме к своему французскому адвокату Ж. Розенталю46. Пропустив беспрепятственно мое письмо, норвежская цензура подтвердила тем самым мое тол­кование. Встревоженные друзья стали стучаться во все двери, ища для меня визы. В результате этих усилий открылась дверь далекой Мексики.. Но об этом в свое время.

    Стояла дождливая и туманная осень. Трудно передать тя­гостную атмосферу в деревянном доме Sundby, ãäå ,âåñü íèæíèé ýтаж и половина верхнего заняты были тяжеловесными и мед­лительными полисменами, которые курили трубки, играли в карты, а в полдень приносили нам газеты, исполненные клеве­ты, или послания Констада, с его фатальной подписью. Что будет дальше? Где выход? Еще 15 сентября я сделал попытку предупредить через печать общественное мнение о том, что пос­ле политического крушения первого процесса Сталин вынуж­ден будет поставить второй. Я предсказывал, в частности, что ГПУ попытается перенести на этот раз операционную базу за­говора в Осло. Своим предупреждением я надеялся перерезать ГПУ дорогу, помешать второму процессу, может быть, спасти новую группу обвиняемых. Тщетно! Мое заявление было кон­фисковано. В виде письма к сыну я написал ответ на сикофант-скую брошюру британского адвоката Притта47. Но так как «ко­ролевский советник» пламенно защищал ГПУ, то норвежское правительство сочло себя обязанным защищать Притта: моя работа оказалась задержана.

    Я обратился с письмом в бюро Профсоюзного Интернацио­нала, указывая в числе прочего на трагическую судьбу Томско­го48, бывшего главы советских профессиональных союзов, и тре­буя энергичного вмешательства. Министр юстиции конфиско­вал и это письмо. Кольцо притеснений сжималось со дня на день. Нас скоро лишили прогулок вне маленького двора. Посе­тители к нам не допускались. Письма и даже телеграммы за­держивались цензурой на неделю и более. Министры позволяли' себе глумление над арестованными в газетных интервью.

    Норвежский писатель Хельге Крог отмечал, что в свои пре­следования против меня правительство чем дальше, тем боль­ше вносило элемент личной ненависти, и прибавлял: «Это сов-

    сем не редкое явление, что люди ненавидят того, перед кем они виноваты»...

    Сейчас, когда я оглядываюсь на период интернирования, я не могу не сказать, что никогда и ни с чьей стороны в тече­ние всей моей жизни, — а мне пришлось видать многое — я не подвергался такому циничному издевательству, как со стороны норвежского «социалистического» правительства. С гримасами: демократического ханжества эти господа четыре месяца держа­ли меня за горло, чтоб помешать мне протестовать против са­мого грандиозного из всех исторических преступлений.


    et-linterprtation-sotrique-stranica-7.html
    eta-dolka-dlya-ezha-vremya-novostej-sklyarova-irina-06042006-59-str-4-gosduma-rf-monitoring-smi-6-aprelya-2006-g.html
    eta-igra-final-nedeli-mif-matematiki-fiziki-informatiki-vtechenie-nedeli-v-fiziko-matematicheskih-klassah-provodyatsya-blic-oprosi-po-predmetam-dannogo-cikla.html
    eta-kniga-davalas-mne-s-bolshim-trudom-nesmotrya-na-to-chto-ya-na-segodnyashnij-den-odin-iz-ochen-nebolshogo-chisla-specialistov-rossii-v-etoj-oblasti-provodyashij.html
    eta-kniga-dlya-teh-kto-muzhestvenno-gotov-k-izmeneniyu-stereotipov-mishleniya-i-privichek-seryozno-zainteresovan-v-uvelichenii-prodolzhitelnosti-zhizni-zhelaet-osozna.html
    eta-kniga-istoriya-o-poiskah-lyubvi-krizise-i-somneniyah-chelovecheskom-stanovlenii-iskaniyah-istini-gde-prichudlivim-obrazom-perepletayutsya-mistiki-drevnosti-i-f-stranica-7.html
  11. occupation.bystrickaya.ru/novgorode-fond-obshestvennoe-mnenie.html
  12. testyi.bystrickaya.ru/53-kontrolnaya-rabota-2-utverzhdayu.html
  13. laboratornaya.bystrickaya.ru/prosto-vmeste-freefly-moskva-2005-stranica-4.html
  14. credit.bystrickaya.ru/osobennosti-predprofilnoj-podgotovki-kak-komponenta-profilnogo-obrazovaniya.html
  15. pisat.bystrickaya.ru/t-v-ryabova-oprimenenii-koncepcii-upravleniya-usvoeniem-v-obuchenii-inostrannomu-yaziku-psiholingvistika-i-obuchenie-inostrancev-russkomu-yaziku-pod-red-a-a-leonteva-i-t-v-ryabovoj-izd-mgu-1972-c-3-11.html
  16. books.bystrickaya.ru/elektrondi-portfolioni-teoriyali-negzdemes-elektrondi-portfolioni-teoriyali-negzdemes.html
  17. ekzamen.bystrickaya.ru/russian-original-english-konferenciya-storon-konvencii-o-biologicheskom-raznoobrazii-vistupayushaya-v-kachestve-soveshaniya-storon-kartahenskogo-protokola-po-biobezopasnosti-chetvertoe-soveshanie-stranica-24.html
  18. nauka.bystrickaya.ru/uchebno-metodicheskij-kompleks-dlya-studentov-specialnosti-080109-vseh-form-obucheniya-sostavitel-z-d-morozova-stranica-7.html
  19. school.bystrickaya.ru/derzhavne-regulyuvannya-komercjno-dyalnost-chast-19.html
  20. college.bystrickaya.ru/27-viselenie-lic-samoupravno-zanyavshih-zhiloe-pomeshenie-viselenie-vremennih-zhilcov-i-podnanimatelej.html
  21. ucheba.bystrickaya.ru/prizyor-vserossijskoj-olimpiadi-obuchayushihsya-po-fizike-stranica-11.html
  22. college.bystrickaya.ru/329-razvitie-izbiratelnogo-prava-i-izbiratelnoj-sistemi-udmurtskoj-respubliki.html
  23. turn.bystrickaya.ru/plan-raboti-fakulteta-matematiki-i-informatiki-na-2010-god-rekomendovan-k-utverzhdeniyu-na-sovete-fakulteta-matematiki-i-informatiki-stranica-3.html
  24. college.bystrickaya.ru/12-celesoobraznost-i-biologicheskoe-prednaznachenie-nalichiya-v-prirode-dvuh-polov.html
  25. literature.bystrickaya.ru/chtenie-prikaz-ministra-obrazovaniya-i-nauki-respubliki-kazahstan-ot-8-iyulya-2009-goda-333-ob-utverzhdenii-tipovih.html
  26. studies.bystrickaya.ru/iskusstvo-kak-yavlenie-kulturi-religiya-kak-yavlenie-kulturi.html
  27. ekzamen.bystrickaya.ru/shancev-vistupaet-zaalternativnie-vidi-topliva-otchet-po-presse-seliger-2008-9-iyulya-pozitiv.html
  28. grade.bystrickaya.ru/nalog-na-igornij-biznes-v-rossii-i-zarubezhom.html
  29. testyi.bystrickaya.ru/8-denezhnie-dohodi-naseleniya-25-stranica-4.html
  30. klass.bystrickaya.ru/41-tihvinsko-bogorodickaya-cerkov-dvuhprestolnij-kamennij-hram-postroen-v-1761-g-pridel-osvyashen-v-chest-nerukotvornogo-obraza-spasa.html
  31. urok.bystrickaya.ru/posoh-i-shlyapa-terri-pratchett-stranica-6.html
  32. abstract.bystrickaya.ru/117303-g-moskva-ul-odesskaya-d-2129-t-310-51-66-316-85-25-nounika-school-ru.html
  33. crib.bystrickaya.ru/imitator-psihofiziologicheskih-vozdejstvij-klassifikaciya-tematicheskoe-napravlenie.html
  34. write.bystrickaya.ru/glava-sedmaya-kniga-rasschitana-na-shirokij-krug-chitatelej.html
  35. esse.bystrickaya.ru/rabochaya-uchebnaya-programma-disciplini-dlya-specialnosti-43-01-02-elektroenergeticheskie-sistemi-i-seti.html
  36. uchit.bystrickaya.ru/tehnogennoj-civilizacii-stranica-2.html
  37. shpora.bystrickaya.ru/vsootvetstvii-s-p-19-razdela-iii-tipovogo-polozheniya-o-suvorovskih-voennih-nahimovskih-voenno-morskih-voenno-muzikalnom-uchilishe-i-kadetskih-morskih-kadetskih.html
  38. pisat.bystrickaya.ru/tipi-uglevodov-perevod-sdelan-silami-polzovatelej-foruma.html
  39. testyi.bystrickaya.ru/9-mezhdunarodnaya-migraciya-rabochej-sili-mmrs.html
  40. uchebnik.bystrickaya.ru/voprosi-k-kandidatskomu-ekzamenu-nauka-kak-poznavatelnaya-deyatelnost-sistema-znanij-socialnij-institut-i-osobaya-sfera-kulturi.html
  41. tasks.bystrickaya.ru/1-2-7-balansova-stojnost-na-prodadeni-aktivi-bez-produkciya-godishen-doklad-za-dejnostta.html
  42. composition.bystrickaya.ru/perevod-s-anglijskogo-g-a-nikolaev.html
  43. institut.bystrickaya.ru/tipovoe-zadanie-uchebno-metodicheskij-kompleks-dlya-studentov-specialnosti-060101.html
  44. kontrolnaya.bystrickaya.ru/r-retrospekciya-prognoznaya-45-ryad-dinamicheskij-57-s-kurs-lekcij-pedagogicheskoe-obshestvo-rossii-moskva-2001.html
  45. paragraf.bystrickaya.ru/zadachi-populyarizaciya-geologicheskih-ekologicheskih-kraevedcheskih-znanij-sredi-shkolnikov-pobudit-interes-k-problemam-geologii-ekologii-kraevedeniya-formirovanie-kulturi-obsheniya-s-okruzhayushim-mirom.html
© bystrickaya.ru
Мобильный рефератник - для мобильных людей.